ЧАСТЬ ПЕРВАЯ · 1920–1945
Глава 6. Общие дела. 1937–1938
Первый день 1937 года принёс приюту маленький семейный юбилей. Ровно год назад две сестры приехали сюда ночью, замёрзшие, в грязной одежде, без пальто — только с шалями на головах и плечах. Теперь на утреннем собрании они спели гимн. После пения одна из девочек вышла вперёд и рассказала, как «мама» в ту первую ночь вымыла их, переодела, накормила и уложила в чистую тёплую постель.21
«Когда мы приехали, мы не умели читать и писать; теперь мы во втором классе», — говорила воспитанница. Она благодарила за платья, обувь и пальто, за воскресную школу и за то, что узнала о небесном Отце. Закончив, низко поклонилась и вернулась на своё место. Покровскую удивили её смелость и ясность рассказа; слушавшие плакали. За детскими словами стоял год ежедневного труда воспитательниц и помощи общин.21
Пока воспитательницы устраивали детский быт, церковному правлению приходилось заниматься и юридическим оформлением дома. 2 марта 1937 года Новогрудское воеводское управление сообщило в Варшаву об учреждении, открытом лодзинской общиной. Власти выясняли, утверждён ли её устав и позволяет ли он организовать приют в другом воеводстве. Лодзинское правление выступало перед государственными учреждениями от имени организатора дома.82
В декабрьской переписке министерство сообщало, что само этого устава не утверждало, и запрашивало сведения у властей Лодзи. У детского дома была своя история документов: обращения, поиски ранее поданных бумаг, выяснение полномочий. Рассмотренная переписка показывает эти шаги, но окончательного решения об оформлении приюта в ней нет.82
В декабре 1937 года земной путь Елены Покровской завершился. В некрологе Иван Панько писал, что перед последней болезнью она снова помогала Любови Кобяко в Барановичах и была любима детьми. Раньше Елена вела воскресную школу в Новосёлках; в конце жизни хотела переводить с немецкого на русский книги для детей. Она умерла 21 декабря 1937 года в виленской больнице. В некрологе сообщалось, что она болела раком. Даже в этом кратком прощальном сообщении сохранилась её забота о детях — о тех, кому она уже служила, и о тех, кому ещё надеялась помочь.78
В мае 1937 года в приюте умерла девочка Дося. Ухаживавшая за ней Марфа Мышак сама тяжело заболела.23
В июне 1937 года Бронислав Мышак сообщил о крещении ещё шести человек в Барановичах. Из-за плохой погоды приехали не все кандидаты. В том же отчёте он рассказал о первых евангельских похоронах в Лохозве и Яжонах. Дом и двор заполнялись людьми, многие слушали через окна. По дороге к кладбищу верующие пели гимны; у могилы Мышак читал отрывок из пятнадцатой главы Первого послания к Коринфянам о воскресении.3
В июле миссионерский журнал напечатал срочную просьбу о молитве за Марфу. У неё была сильная лихорадка; Бронислав опасался новой трагедии после смерти Доси. Вслед за тревожной вестью пришло известие, что Марфа значительно окрепла и продолжает выздоравливать.23
Летом 1937 года Союз приобрёл дом для сиротского учреждения в Киверцах. Прежний владелец, брат Зуб-Золотарёв, эмигрировал в Аргентину. Здание требовало перестройки и ремонта. Покупка собственного дома открывала возможность со временем принять больше детей.25
4–5 марта 1938 года в Вильно заседал районный комитет ХВЕ. Бронислав Мышак представлял Барановичский уезд и рассказал о зимней работе: за три месяца он насчитал семьдесят пять обращений и восемьдесят шесть случаев крещения Святым Духом.8
На том же заседании говорили о постройке молитвенного дома в Барановичах. Деньги, имевшиеся в кассе, постановили сохранить для этой цели.
Районные общины собирали средства на молитвенные дома, сирот, литературу и другие нужды. Из указанных в протоколе поступлений — 2249 злотых 67 грошей — на сирот приходилось 1264 злотых 65 грошей, самая большая из перечисленных статей. Деньги на издание «Спутника Христианской Молодёжи» и покупку Новых Заветов выделяли взаимообразно. Помощь детям занимала заметное место в общем труде Союза.8
Майский выпуск миссионерского журнала за 1938 год возвращался к зимним собраниям Бронислава и Марфы Мышак. Редакция сообщала о двадцати семи обращениях и тридцати случаях крещения Святым Духом в январе. Люди продолжали приходить, хотя власти внимательно следили за богослужениями и ограничивали их проведение.47
В одной из миссионерских молитвенных просьб сохранилось описание вмешательства полиции в барановичское собрание. Во время молитвы полицейские вошли в зал, разогнали верующих и пригрозили арестами. Брониславу Мышаку велели прекратить собрания или покинуть город. Автор заметки, подписавшийся П. Б. П., просил молиться о продолжении служения: супруги отвечали за местную миссионерскую станцию, а Барановичи он называл сильным евангельским центром.59
В апрельском выпуске Przystęp за 1938 год Филипп Косчук рассказал о молодёжи Зарытова Барановичского повета. Община отмечала десятилетие своей христианской жизни. В молодёжный круг входили тридцать человек; у них были собственный хор и оркестр из двадцати инструментов.38
Молодые верующие учились свидетельствовать о своей вере и участвовать в церковном служении. Пение и музыка сопровождали эту работу. Зарытовские певчие приезжали и в Барановичи, где на общих встречах звучали голоса городских и сельских христиан.3839
Ещё одно многолюдное крещение сохранилось на фотографии из Петковичей, датированной в подборке 1938 годом. Печатная подпись сообщает, что 13 июня Иван Панько и Василий Новик крестили семьдесят шесть верующих. По той же подписи, присутствовало около двух тысяч человек, а в последовавшей Вечере Господней участвовало около пятисот. В таких встречах соединялись общины, которые служители посещали в своих поездках.67
В Несвижском районе, куда отправлялись и барановичские проповедники, женщины посещали деревни, проводили молитвенные встречи и помогали больным. Надя Черняк, прошедшая обучение в библейском институте в Данциге, рассказывала о поездках по шести деревням. В Зарытово она пробыла четыре дня и провела собрание для женщин, беседуя о Марфе и других женщинах Библии. В одном из домов два дня ухаживала за пожилыми супругами и убрала их жилище. В другом оставалась десять дней у верующей с больной рукой: некому было готовить ей еду и заниматься хозяйством.52
Фотография собрания в Клецке, отнесённая в подборке к 1938 году, показывает верующих перед деревянным зданием. В английской подписи говорится, что зал позднее был утрачен общиной: его потребовалось использовать для школы. Там же указано, что брат и сестра Бруй сидят в центре второго ряда. За общей фотографией сохранилась память и о людях, и о месте, где они собирались.67
Супруга Владимира Бруя, писавшая из Несвижа, сообщала о женских встречах уже в девяти местах. На них молились, делились свидетельствами и учились заботиться о доме и воспитывать детей. На время женщины договорились каждый вечер, с пяти до половины шестого, молиться в своих домах. Во время поездок к заболевшим гриппом сёстрам служительнице приходилось не только беседовать и молиться, но и носить для них тяжёлые грузы.53
Разбитая копилка
В 1938 году миссионерский журнал напечатал рассказ Любови Кобяко о разбитой копилке. В её повествовании сохранился один день сиротского дома — от детской игры во дворе до вечерней молитвы:22
В центре этой истории — гипсовые копилки в виде собак и кошек, которые брат Мышак, руководитель Барановичского собрания, подарил каждому ребёнку. Девочки очень дорожили ими и каждый день выносили во двор, когда шли играть. Двор был огорожен высоким дощатым забором; калитка выходила на улицу, куда никому из детей не разрешалось выходить. Однажды, когда я отправилась по делам в город, дети выскользнули наружу. Увидев, что я возвращаюсь, они, как я предполагаю, поспешили обратно, чтобы я не узнала об их непослушании. От других я слышала, что они иногда так делали. Но вернёмся к нашему рассказу.
Когда я пришла домой, дети спокойно играли во дворе. Обед прошёл как обычно, с привычной молитвой за столом. После этого мы все вышли наружу, и дети помогали мне полоть огород. Все были заняты, кроме Соси: она уныло сидела на скамейке. Я купила каждой девочке маленькое ведёрко, чтобы она могла помогать поливать огород, а также лейку, которая принадлежала приюту.
— Сося, почему ты такая грустная? — спросила я.
— Ой, у меня болит голова, — ответила девочка.
Я сомневалась в правдивости её слов, но ничего больше не сказала. Вместо этого я попыталась подбодрить её, дав ей лейку.
— Хорошо, Сося, можешь поливать из этой красивой лейки, — весело сказала я.
Но даже это особое удовольствие, казалось, не помогло. Мы продолжали работать в огороде до ужина, а затем я велела детям принести свои игрушки в дом. Каждая девочка пошла за своей кошкой или собакой-копилкой. Но Нуся не могла найти свою.
— Мама, где моя собачка? Я оставила её под деревом. Теперь её нет.
— Нужно поискать вокруг, — ободрила я её, — и поискать как следует.
Во время поисков Нуся заметила маленькую кучку травы. Заглянув под неё, она нашла собачку: голова у неё была отломана. Принеся копилку, девочка всхлипнула:
— Смотрите! Моя собачка разбита.
— Кто это сделал? — спросила я. Не получив ответа, я продолжила: — Как это случилось? Где ты её нашла?
Узнав, где была найдена копилка, я сказала:
— Дети, кто это сделал? Её прикрыли травой, и ребёнок, который это сделал, знает об этом. Вы должны сказать мне сейчас, прежде чем мы помолимся перед ужином.
Девочки молча посмотрели друг на друга. Наконец, увидев, что никто не намерен говорить, мы помолились и поужинали. После вечерней еды они неторопливо стали готовиться ко сну. Когда все переоделись в ночную одежду, они, как обычно, попросили меня помолиться с ними.
— Вы все готовы молиться? — спросила я.
— Да, мы готовы, — ответили они хором.
— Нет, вы не готовы, — твёрдо сказала я. — Кто разбил собачку и не признался? Я должна знать, кто это сделал. Если никто не признается, каждой придётся стоять у своей кровати вместо того, чтобы лечь в неё.
Дети очень устали и не знали, что делать. Наконец одна из старших девочек предложила:
— Почему бы вам не поговорить с каждой из нас отдельно?
— Разбитая собачка — не единственный грех, — ответила я. — Есть и другой: каждый, кто выходил за калитку, тоже должен признаться. Думаю, лучше сначала выяснить, кто нарушил запрет. Сейчас я пойду в столовую, а вы будете подходить ко мне по одной, и я поговорю с каждой.
Вошла первая девочка. Она казалась ангелом и смотрела мне прямо в глаза.
— Мама, честное слово, я этого не делала.
И когда малышки приходили ко мне одна за другой, я чувствовала, что они говорят правду. Каждую я отпускала. В другой комнате стояла мёртвая тишина: дети ждали возвращения очередной девочки, ожидая и страшась узнать, кто же виноват.
Предпоследней пришла Сося. Едва она открыла дверь, её глаза наполнились слезами.
— Мамушка, — всхлипнула она, — я разбила собачку.
— Сося, — с печалью ответила я, — я никогда бы не подумала, что это сделала ты. Ты действительно разбила её, а потом пыталась скрыть? Ты и за калитку вышла первой?
— Да, — прозвучал ответ, едва громче шёпота.
— Видишь, как дьявол ведёт тебя от одного греха к другому? Теперь расскажи мне, как ты разбила собачку. Всё до последнего слова. Никакой неправды, только истина. Если ты расскажешь мне всё и Господь услышит и простит тебя, тогда и я прощу тебя, и всё будет хорошо.
— Когда дети взяли свои ведёрки, — начала Сося, — и стали поливать огород, я услышала, как маршируют солдаты. Мне так хотелось посмотреть. Я открыла калитку и выбежала. Потом я услышала, что кто-то идёт, и, торопясь вернуться внутрь, не заметила собачку. Я наступила на неё и разбила. Тогда я не знала, что делать, и прикрыла её травой, думая, что никто не найдёт.
Начав признаваться, она уже легче говорила и о другом. Она также солгала маме, сказав, что у неё болит голова. Её маленькая головка болела не так сильно, как сердце.
— Мне стало ещё хуже, мама, когда ты дала мне красивую красную лейку поливать огород.
— Ну, всё будет хорошо, — подбодрила я её. — Но, Сося, что же мне теперь делать, когда ты мне всё рассказала?
— Я думаю, раз я призналась, Господь простит меня. А потом я должна отдать Нусе свою кошку и все свои деньги, — закончила она жалобным плачем, когда эта мысль пришла ей в голову.
— Нет, первое, что ты должна сделать, — это пойти к Нусе, сказать ей, что ты разбила её собачку, и попросить у неё прощения. А потом мы помолимся.
Я никогда не забуду, как ребёнок вошёл в другую комнату. Все остальные сидели на своих кроватях, ожидая, что произойдёт. Сося подошла к Нусе, обняла её и со слезами попросила прощения. Нуся тоже заплакала.
— Ты получишь мою кошку и деньги, — утешала её Сося.
Затем мы все стали молиться. Первой молилась Сося. Она просила Господа простить её грехи, называя каждый отдельно. Во всём чувствовался прекрасный дух, и можно было ощутить, что Господь простил. Потом девочка стала благодарить Его за то, что Он вложил в её сердце готовность отдать свою кошку Нусе. Так конец тревожного дня принёс отдых и покой маленькой раскаявшейся грешнице.
Осенью 1938 года сиротский дом переселился из Барановичей в Киверцы. Основная нагрузка при переезде и устройстве детей легла на Любовь Кобяко. Ей приходилось трудиться сверх сил, и это сказалось на её здоровье. Со временем она оправилась и смогла продолжить работу. В новом доме жили семь круглых сирот и одна девочка, потерявшая одного из родителей.25
При посещении приюта сестра А. Бергхольц и М. Вербицкий застали там Анастасию Лемешук, приехавшую на время помочь Кобяко. Бергхольц, прежде уже работавшая в сиротском доме, также вернулась туда на некоторое время. Долги за покупку и ремонт ещё не были полностью покрыты; содержание детей требовало постоянных пожертвований. Общины продолжали поддерживать дело, начатое в Барановичах.25
Сергей Вашкевич
К концу 1930-х годов служение Барановичской общине принял Сергей Иванович Вашкевич. Его путь был связан с двумя проповедниками, уже знакомыми верующим этого края, — Иваном Панько и Григорием Красковским.
Согласно биографии, написанной Эдвардом Чайко, Вашкевич родился 7 ноября 1907 года в Долгинове, близ Новогрудка. На втором году жизни он потерял мать. Во время Первой мировой войны вместе с отцом оказался в России. В Москве отец познакомился с общиной евангельских христиан и принял крещение; затем семья переехала на Украину. В 1920 году отец умер, оставив вторую жену с двумя сыновьями. В следующем году Сергей вернулся в Долгинов.31
В 1928 году он пришёл в пятидесятническую общину Теребостыни, которой руководил Иван Панько, и обратился к вере. Водное крещение Сергей принял 25 сентября 1930 года от Григория Красковского. Будущий барановичский пастор оказался лично связан с человеком, стоявшим у истоков движения в этом крае.3132
О домашних собраниях в Теребостыни сохранились рассказы местных жителей. Елена Владимировна, родившаяся в 1943 году и прожившая в деревне всю жизнь, передавала услышанное от старших: начало служения Ивана Панько здесь связывали с его приездом из Воложина в 1922 году. Верующие собирались в частных домах. Она называла Фёдора Беляха, баптиста, который предоставлял для встреч свой кирпичный дом. Собственные воспоминания Елены относились уже к послевоенному детству, когда она вместе с бабушкой ходила на собрания в соседнюю деревню.63
26 декабря 1931 года Вашкевич пережил крещение Святым Духом на собрании в Роскоши, которое вёл Павел Тур. Затем последовали поездки с проповедью по общинам Новогрудчины, Виленщины и Полесья, молодёжные встречи и библейские занятия. С 1935 по 1937 год он учился в Гданьском библейском институте, а в 1937 году был рукоположен в пресвитеры.3132
Источники по-разному датируют начало его пасторского труда в Барановичах. В биографии 1996 года Эдвард Чайко связывает его с окончанием библейского института и рукоположением в 1937 году. Местная церковная история относит переход руководства общиной от Бронислава Мышака к Сергею Вашкевичу к 1938 году. Точная дата передачи служения пока остаётся открытой.532
В Барановичах пасторский труд Вашкевича соседствовал с обычной работой в железнодорожном городе. По биографии Чайко, из-за небольшой численности общины он работал монтёром железнодорожной сигнализации и одновременно учился в железнодорожной школе. Забота о собраниях и людях входила в ту же жизнь, что и работа на железной дороге.32